Майор Велехов шёл на поправку. Врачи обещали выписку через неделю, и он уже просил у санитарки бумагу — написать домой. Ночью он умер, не приходя в сознание. В карте написали одно слово: «эмболия». Через три ночи так же тихо умер второй офицер, знавший то же, что и Велехов. Капитан Свирский не верил в совпадения по расписанию. В госпитале, где спасали жизни, кто-то выбирал их по списку. И этот кто-то носил медицинский халат и улыбался раненым. Но это будет потом. А пока — поздний вечер, осень сорок третьего, прифронтовой городок. Офицерская палата эвакогоспиталя дышала тяжело. Шесть коек, шесть человек, и над каждым — своя темнота. Керосиновые лампы давали жёлтый, дрожащий свет, и тени от спинок кроватей качались по стене, как вода. Пахло карболкой. Под карболкой — кровью и потом, которые карболкой не вытравишь. За окном глухо толкалась артиллерия. Далеко, на горизонте. Стёкла чуть дрожали в рассохшихся рамах. Майор Велехов лежал у дальней стены. Грудь поднималась ровно. Осколочное в бедро, большая потеря крови в первые сутки — а потом пошёл на поправку, как по учебнику. Молодой организм. Тридцать четыре года. Жилистый, упрямый, цеплялся за жизнь зубами. Сестра Тоня прошла между коек неслышно. Её не было слышно никогда. Другие сёстры стучали каблуками, гремели лотками, дышали ртом от усталости. Эта двигалась как тень от лампы — мягко, без рывка. Тихий голос. Заученная ласковость. — Спите, Иван Сергеич, — сказала она кому-то у входа. — Спите. Она подошла к Велехову. Поправила одеяло. Тронула лоб — горячий ли. Лоб был прохладный. Потом она поправила манжету собственного халата. Движение было короткое, точное. Рука не дрогнула ни на волос — будто не живая рука, а часовая стрелка перешла на деление. Никто бы не заметил. В палате спали. Раненый у двери стонал во сне, и этот стон забирал на себя всё внимание ночи. Тоня постояла у койки майора. Минуту. Может, полторы. Ни одной лишней фразы. Ни одного лишнего движения. Потом отошла. В два часа ночи Велехов захрипел. Дежурная сестра — не Тоня, другая, рыхлая и сонная — кинулась к нему, путаясь в полах халата. Майор выгибался на койке, судорожно ловил ртом воздух, синея лицом. Пальцы драли простыню. — Врача! — крикнула рыхлая. — Врача давай! Она вскинула его онемевшие руки вверх, за голову, потом с силой прижала к рёбрам, пытаясь искусственно раздуть лёгкие, как учили на курсах, — раз, два, три. Под ладонями ходили рёбра. Откинула руки назад, снова прижала. Толку не было. Сестра заметалась, хватая со стола ампулу с лобелином, но руки тряслись. Тело под руками дёргалось всё реже, всё слабее, и каждый рывок был тише прежнего. — Да где же ты! — крикнула она в тёмный коридор, не разгибаясь. Прибежал дежурный врач, заспанный, в накинутой шинели поверх белья. Отодвинул сестру плечом. Щупал пульс. Слушал. Бил по щекам, звал по имени-отчеству. Поздно.